Ермоген, Патриарх Московский и всея Руси, священномученик - преставление

часть 1

часть 2

часть 3

часть 4

часть 5

часть 6


В этот же день празднуется память святых:


Бессмертно в благодарной памяти потомства великое имя Святейшего Ермогена, Патриарха Московского и всея России. Но история, к сожалению, отчет­ливо и под­робно помнит лишь вторую половину жизни первосвятителя, осиявшую его славой мученика за веру православ­ную и отчизну. О первой же поло­вине жизни святого Ермогена дошли до нас лишь немногие, притом отры­вочные и смутные, известия. Кто был святой Ермоген по происхождению, как он рос и воспитывался, кем зароне­ны в его душу, принесшую впоследствии «сторичный плод» — семена самоотверженной любви к Православной Церкви и родной земле, — на все эти вопросы история не дает прямого ответа.

Родился святой Ермоген около 1530 года, вероятно, в местах приволжских или придонских: глухое предание называет родиной патриарха Казань; польские известия сообщают о пребывании его в молодости на Дону. Слав­ный первосвятитель земли Русской во всяком случае не был знатного происхождения. На одной из икон в Вятке сохранилась запись о том, что патриарх Ермоген в 1607 году благословил иконой своей зятя — посадского чело­века в Вятке Корнилия Рязанцева. Если бы святой Ермо­ген происходил, как думают некоторые, из княжеского рода Шуйских или Голицыных, то, конечно, мужем его близкой родственницы не был бы посадский человек: Древняя Русь строго блюла доселе не утративший значе­ния обычай, который требовал, чтобы тесть и зять были хотя бы приблизительно равного общественного положения. Веро­ят­нее прочих мнение, по которому патри­арх Ермоген «принадлежал к числу посадских тяглых людей или к посадскому духовенству». За это говорит то обстоятельство, что в числе родных патриарха были люди духовного звания: один священник и пять иноков; и сам он до пострижения в иночество был священником; при том вся известная нам жизнь святого Ермогена, обвеянная духом церковности, заставляет предполагать, что будущий первосвяти­тель вырос в духовной среде. Учился святой Ермоген, вероятно, в одной из тех духовных школ, которые, в силу постановления Стоглавого Собора (1551 г.), нахо­дились при домах духовных лиц или при монастырях. Думают, что учителем святого Ермогена был Герман, впоследствии (второй) архиепископ Казанский, муж, по свидетельству современников, «высокий умом, ревностный исследователь Священного Писания». Возможно, что именно святой Герман, как человек книж­ный, при­вил святому Ермогену отличавшую его любовь к слову Божию и к обращавшейся в то время на Руси письменности религиозно-нравствен­ного и церковно-исторического содержания.­

Первое определенное известие о святом Ермогене встречаем в 1579 году. В это время 50-летний Ермоген был, по его собственному указанию, священни­ком при Гостиннодворской церкви в Казани. Конечно, святой Ермоген мог занять это место и ранее помянутого года: думают, что именно к святому Ер­могену отно­сится «некая прозрительная речь» (то есть предсказание) о настоятельстве в Спасо-Преображенском монастыре, посланная «к клирику, в миру живущему», святым Варсонофием, Тверским епископом (1571—1576), жившим на покое в названной обители.

Конец 70-х годов XVI века был тяжелым временем для религиозно-нравст­венной жизни Казанского края. В 1576 году умер святой Варсонофий, последний из вели­кой троицы просветителей Казани учением Христовым. Горевший истинной мис­сионерской ревностью, святой Варсонофий, знаток инородческих языков и безмез­дный врач, был в одинаковой мере дорог как русским, так и инородцам Казанского края. С его кончиной христианская Казань почувст­вовала как бы сиротство, оставленность: она жила воспоминаниями о славных просветителях, озаренных ореолом апостольского величия в подвиге просвещения инородцев. В довершение утраты в 1579 году, в июне месяце, пожар уничтожил половину кремля, большую часть Казанского посада, все торговые ряды, вели­кокняжеский дворец и Спасо-Преображенский монастырь, в которых находились могилы святых Гурия и Варсонофия. В таком великом бедствии магометане, вообще недружелюбно относившиеся к своим недавним победителям, видели гнев Божий на православных, между прочим, за поклонение иконам. Вспоминая это время, святой Ермоген писал впоследствии: «Тогда истинная православная вера была в притчу и поругание, источника целеб­ного не было тогда в Казани».

Но в эти трудные дни для Церкви Православной в новопокоренном крае Господь не замедлил с благодатной помощью и ободрением. Ужасный пожар 1579 года начался с дома стрельца Даниила Онучина. На месте этого дома, где теперь находится холодная церковь Казанского женского монастыря, 8 июля чудесно явилась икона Божией Матери. Весть о явлении «Заступницы усердной» с благоговейной радостью была встречена христианским населением Казани: оно сознавало, что «пресветлую икону — источник неисчерпаемый» — Бог даровал православным Казанского края, «да не рекут языцы, где есть Бог их, в Негоже веруют... да заградятся уста их... и утвердилась бы... православная вера». Весь народ стекся к месту явления чудотворного образа; здесь же собрались воеводы и во главе с архиепископом Иеремией духовенство; среди последнего находился и Николо-Гостиннодворский иерей, будущий патриарх Ермоген. Все объединились пред иконою Богоматери в чувстве высокого религиозного умиления, вызывавшего слезы хвалы и благодар­ности Господу Богу и Пречистой. Это чувство охватило и душу святого Ермогена: хотя и «камен­носердечен сый, обаче прослезися», — говорит он сам о себе, — «и при­пал к чудотворней иконе и к Превечному Младенцу Спасу Христу». С благословения архиепископа святой Ермоген удостоился первым взять образ Богоматери «с древца», отмечавшего местонахождение иконы в земле, из которой она была вырыта; затем, показав народу честный образ, как победную хоругвь Православия, святой Ермоген перенес его в торжественном крестном ходе, при громадном стечении молящихся, в соседнюю церковь святого Николая Тульского. Вероятно, не без участия святого Ермогена составлено было краткое сказание о явлении иконы Богоматери и отослано царю Иоанну Васильевичу Грозному. На месте явления образа царь приказал построить в честь Божией Матери деревянный храм, поло­живший начало первому женскому монастырю в Казани. Впоследствии, в 1594 году, уже будучи митрополитом Казанским и Астраханским, святой Ермоген на­писал подробное «Сказание о явлении чудотворныя иконы Пресвятыя Богородицы во граде Казани»; им же составлены стихиры и каноны в службе на день явления Казанской иконы Божией Матери; согретый глубоким религиозным чувством и проникнутый высоким религиозным вдохновением, известный каждому право­славному человеку тропарь «Заступнице усердная» принадлежит также святому Ермогену.

С 1579 года обрывается нить известий о святом Ермогене до 1587 года. В этом году он принимает пострижение, как должно думать, в Москве, в Чу­до­вом монастыре: последний называется его «обещанием», т. е. местом, где он вступил на путь монашеского подвига, дав первоначальные обеты иночества. Тогда же или вскоре святой Ермоген избирается настоятелем, а по­том возводится в сан архимандрита Казанского Спасо-Преображенского монастыря. Это избрание святой Ермоген при­нял с умилением перед памятью основателя и первого настоятеля обители святого Варсонофия. «И мне непот­ребному, — пишет он сам о себе, — случилось в той святой обители быть пятому по нему (т. е. Варсонофии), стоять на месте его и жезл его держать в руке своей».

После трехлетнего управления обителью, протекшего главным образом в трудах по возобновлению выгоревшего (в 1579 г.) монастыря, святой Ермоген в 1589 году (13 мая) возводится на Казанскую кафедру и начинает собою ряд Казанских и Астраханских митрополитов. В течение семнадцати лет митрополит Ермоген с великим достоинством держал жезл Казанского первосвятителя, управляя, как истинный пастырь Христов, епархией, обнимавшей обширный восточный и юго-восточный край. Руководство епархией, в юго-восточных областях которой церков­ная и гражданская жизнь еще только завязывалась, а в северных с трудом укреплялась среди разноплеменного и разновер­ного на­се­ления, требовало от святого Ер­могена мудрой осмотрительности. К заботливой бдительности призывало и время. На годы епископства святого Ермогена
в Казани падает начало той «разрухи» русского государства, которая известна в истории нашей родины под именем «Смут­ного времени» и которая едва не привела Православную Русь на край гибели. 15 мая 1591 года в Угличе погиб от руки наемного убийцы царевич Димитрий, един­ственный брат бездетного царя Феодора. Таинственная, доселе остающаяся загад­кой, смерть царевича, прекращавшая династию Рюриковичей, породила в народе темные слухи и разные толки. Последние, конечно, доходили и до Казани. Человек большого государственного ума и всецело преданный родине, митрополит хорошо сознавал, какую опасность для Руси может иметь насильственная смерть царевича. Особенно справедливы были эти предположения по отношению к Казанскому краю с его инородческим населением, еще не забывшим своей самостоятельной, обособленной от Руси жизни. Кроме того, и среди инородцев, обратившихся в Православие, стал постепенно исчезать тот дух живой религиозной веры, который порожден был апостольскими трудами первых великих просветителей Казани. В это тяжелое время нарождавшейся смуты митрополит Ермоген заявил себя ревни­телем Православия и народности.

По вступлении на кафедру митрополит Ермоген призывал новокрещеных инородцев в соборную церковь и поучал их, наставляя в жизни христианской. Но миссионерская деятельность архипастыря встречала настолько холодное и слепое равнодушие в казанских воеводах, что святитель вынужден был писать царю и патриарху об упадке миссии и слабости новокрещенцев в вере право­славной. Многие из новокрещеных татар и других инородцев, только видимым образом приняв христианство, в душе оставались магометанами. Живя среди татар, чува­шей, черемис и вотяков, новообращенные вели прежний, не свойст­венный христи­анам образ жизни: они не ходили в храм Божий, не носили на себе крестов, не держали в домах честных икон, не призывали к себе свя­­щенников в дом, отцов духовных не имели, детей не крестили, венчались по-татарски, даже и после вен­чания в церкви кроме жен держали налож­ниц, постов не соблюдали, «да и многие другие обычаи сохраняли бесстыдно и в хрис­тианстве не навыкали». Наблюдая неверие новообращенных, татары не только не крестились, но прямо ругались над христианством; мало этого, многие и из русских, живя у зажиточных магометан, отпадали от Православия; другие, служившие у переселенных после Ливонской войны в Казанскую область немцев, добровольно или за деньги принимали то католичество, то протестант­ство, оставляя веру отцов своих. Причину таких печаль­ных явлений святитель Ермоген видел, кроме соседственного общения новых хри­стиан с неверными, в отсутствии нужного числа храмов, тогда как мечети ставились татарами даже вблизи Казанского посада — «всего как из лука стрельнуть», — чего не бы­ло прежде. В ответ на это донесение святителя Ермогена получена царская грамота (от 18 июля 1593 года) на имя казанских властей о выселении новокреще­ных
в новую слободу в Казани с наделением их землей из ближайших к Казани дворцовых земель, с запрещением строить мечети и с приказанием уничтожить построенные «по оплошке» светской власти. На будущее время татарам и немцам запрещено было держать у себя в услужении русских людей.

В тех же целях укрепления начал Православия в сознании пасомых и ду­­ховного объединения митрополии с коренными русскими областями святи­тель Ермоген извлекает из забвения память о мучениках, борцах и тружениках за веру православную и землю Русскую в Казанском крае.

9 января 1592 года святой Ермоген писал патриарху Иову, что в Казани доселе не совершается особого поминовения православных воевод и воинов, умерших на поле брани под Казанью и в пределах Казанских, «на костях которых встала христианская и русская Казань». Митрополит просил установить для их поминовения определенный день, чтобы по всей Казанской митрополии петь по них панихиды и служить обедни. Вместе с тем святой Ермоген писал патриарху о забытых тех мучениках, приявших в Казани смерть за исповедание имени Христова. Святитель собирал о них сведения путем чтения записей, существовавших до него в Казани, и путем опроса достоверных лиц; из этих мучеников один — Иоанн — был русский из Нижнего Новгорода, взятый в плен татарами, а двое — Стефан и Петр — из новообращенных татар. Святитель Ермоген скорбел, что эти мученики не вписаны в сино­дик, который читается в неделю Православия, и им не поется вечная память. Вскоре от патриарха Иова получена была святым Ермогеном ответная грамота. В ней патриарх благословлял по всем православным воинам, убитым под Казанью и в ее пределах, совершать панихиду по всей Казанской митрополии в первый суббот­ний день после Покрова Пресвятой Богородицы и вписать их в большой синодик, читаемый в неделю Православия; в этот синодик патриарх приказал вписать и имена трех Казанских мучеников; день же поминовения их патриарх предоставил назна­чить самому митрополиту Ермогену. Объявляя патриарший указ по епар­хии, свя­титель Ермоген от себя лично предписал, чтобы литургии и панихиды по Казан­ским мученикам по всем церквям совершались 24 января — в день му­ченической кончины Иоанна.

В 1592 году митрополит Ермоген принимает деятельное участие в прослав­лении памяти своего учителя и просветителя Казани архиепископа Казанского Германа, который был силою взят (в 1566 г.) на московский митрополичий престол, потом навлек на себя несправедливый гнев Иоанна Васильевича Грозного и по его приказанию изгнан из митрополичьих палат: святой Гер­ман скончался в Москве 6 ноября 1567 года во время моровой язвы и «погребен в чину святительском» у храма святого Николая Мокрого. Жители города Сви­яж­ска, в котором святой Герман подвизался до возведения в святительский сан и основал славный миссио­нерской деятельностью Успенский Богородичный монастырь, просили царя Феодора Иоанновича и патриарха Иова дозволить им перенести мощи архипастыря в свой город. Это ходатайство перед властями уси­ленно поддерживал святой Ермоген. Разрешение было дано, и по бла­госло­вению патриарха митрополит Ермоген встре­чал мощи святого Германа в Сви­яж­ске, видел и осязал их, а затем «честно» предал погребению в Успенском мо­нас­тыре. В 1595 году, во время перестройки Казанского Спасо-Преображенского монастыря, при копании рвов для закладки нового каменного храма обнару­жены были гробы святителей Казанских: Гурия, первого архиепископа Казани, и Варсонофия. Придя со всем освященным собором, митро­полит Ермоген открыл сначала гроб святого Гурия, а потом — святого Варсонофия: тела угодников Божиих оказались нетленными. Святитель Ермоген переложил мощи в ковчеги и поставил над землей для поклонения. При обретении мощей святых Гурия и Варсонофия митрополитом Ермогеном обретены были и потом снова преданы земле останки учеников святого Гурия иноков Ионы и Нектария, в миру бояр из фамилии Застолбских. По приказанию царя и благословению патри­арха митрополитом Ермогеном было составлено житие Гурия и Варсонофия, Казан­ских чудотворцев. Вероятно, тогда же святым Ермогеном составлена и служба на обретение мощей.

Останавливая для назидания внимание паствы на славных лицах и событиях из недавнего прошлого в церковной жизни Казанского края, митрополит Ермоген усиленно строил храмы. Этим удовлетворял он острую нужду в храмах, которых было очень мало в недавно завоеванном крае, и сверх того стремился показать пасомым наглядным, осязательным образом силу и величие Пра­вославия.

Находясь в Москве для поставления в чин митрополита, святой Ермоген лично ходатайствовал перед благочестивым царем Феодором Иоанновичем о том, чтобы на месте явления Казанской иконы Божией Матери устроить каменный храм, а честную икону достойно украсить. Горя духом теплой веры, царь пошел навстречу ходатайству. По его повелению в 1594 году, 14 апреля, был заложен «предивный каменный храм» в честь Пресвятой Богородицы, с двумя приделами — Успения Богоматери и святого Александра Невского. Храм был освящен 27 октября следующего (1595) года. Царь снабдил новый храм Казанской обители всем необходимым: книгами, ризами, местными иконами; среди последних выделялся образ «Деисус», обложенный серебром. Са­мая же явленная икона Владычицы была бо­гато украшена из царских сок­ровищ золотом, драгоценными камнями и крупным жемчугом. Из царской же казны выданы были деньги, хлеб и «все потребное» для шестидесяти инокинь-стариц обители. При содействии святителя Ермогена, по приказанию царя и благословению патриарха был воздвигнут величественный каменный храм в честь Преображения Господня в Спасо-Преображенском монастыре. В 1601 го­ду митрополит Ермоген из архиерейских земель уступил городу Казани для рас­ширения посада Забулачную слободу; находившихся в ней митро­поличьих людей он переселил в деревню Кульмаметеву, преобразовав последнюю в село Архан­гельское. Святитель построил здесь храм во имя Архистратига Миха­ила; причем как самый храм, так и вся его утварь и все церковное строение, между прочим келлии для нищих, были созданы на средства митрополичьей казны. Святите­лем же Ермогеном был выстроен на окраине города, в Ягодной слободе, храм во имя святого Димитрия Солунского. Главный храм Казани в честь Благове­щения Пресвятой Богородицы при митрополите Ермогене обогатился икона­ми «Деисуса», праздников и пророков; иконы эти были обложены серебром  в «бас­му». Ко времени управления святителя Ермогена Казанской митрополией относят основание в Ка­зани мужского (ныне женского) Феодоровского монастыря.

7 января 1598 года скончался царь Феодор Иоаннович, в лице которого сошел в могилу последний Рюрикович. Престол Российского государства занял (17 февра­ля) Борис Феодорович Годунов. С двумя архимандритами казанских монастырей митрополит Ермоген участвовал на Московском Соборе, избравшем на царство Бориса Годунова; участвовал он и во всенародном молении под Но­водевичьим монастырем, когда население Москвы во главе с духовенством упрашивало Бориса, укрывшегося за стенами обители у овдовевшей сестры-ца­рицы, не колебаться, но принять избрание на престол. О деятельности митро­полита Ермогена за время царствования Бориса Годунова сохранилось очень немного известий, преимуще­ственно говорящих о храмоздательных трудах Ка­занского первосвятителя.

13 апреля 1605 года умер с тревожными думами за государство и за свою семью царь Борис Годунов, а 20 июня того же года в Москву торжественно въехал как законный государь первый Лжедмитрий.

При самозванце митрополит Казанский Ермоген вместе с другим высшим духовенством был назначен в преобразованную по образу польской рады или сената боярскую думу, занимая второе место после патриарха и третье после царя. Здесь он вскоре показал себя мужественным защитником Церкви Право­славной. Тайный католик Лжедмитрий решил жениться на польке-католичке Марине Мнишек; он просил благословения венчаться с ней без принятия ею предварительно святого крещения по православному обряду, просил, кроме того, допустить устройство в Москве католических костелов. Эти заявления са­мо­званца стояли в совершенном противоречии со взглядом Русской Церкви того времени на латинян, как «злых еретиков», которых принимать в лоно Православия можно только после перекрещивания. В своей архиерейской присяге русские святители давали клятву не допу­скать браков православных с латиня­нами и армянами. Несмотря на это, патриарх Игнатий, ставленник Лжедмитрия, дал беспрекословное согласие самозванцу, сказав: «На твоей воли буди, государь». Прочие власти молчали из-за боязни опалы. Тогда возвысил свой голос митро­полит Казанский Ермоген. Поддерживаемый епископом Коломенским Иосифом и некоторыми протоиереями, он безбоязненно заявил самозванцу: «Непристой­но христианскому царю жениться на некрещеной, вводить ее во святую церковь и строить римские костелы. Из прежних русских царей никто так не делал».

Самозванец возражал с гневом и угрозами, но митрополит Ермоген оставался непреклонен, заклиная Лжедмитрия оставить такие замыслы. За это, по одному известию, самозванец приказал не только сослать митрополита Ермогена в Ка­зань, но «и сан святительский с него снять и в монастырь заточить».

Возможно, что в дальнейшем стойкого митрополита ожидали еще более сильные проявления опалы, вплоть до насильственной смерти, если бы Лже­дмит­рий про­должал занимать престол Российского государства. Но 17 мая 1606 года Лжедмитрий был убит и московским царем становится главный ви­нов­ник его свержения — князь Василий Иоаннович Шуйский. Вскоре и став­ленник Лжедмитрия патриарх Игнатий был лишен собором иерархов святительства и как простой чернец ото­слан в Чудов монастырь под начало за то, что допустил Марину Мнишек к таинству причащения и таинству брака, не крестив ее по православному, а только миропо­мазав. Престол Всероссийского Патриарха становится праздным. И царь Василий возводит на него митрополита Казанского Ермогена, как страдальца за православ­ную веру при самозванце-еретике. Но нет сомнения, что и выдающиеся личные качества митрополита Ермогена остановили на нем выбор царя.

Отзывы современников говорят о патриархе Ермогене как человеке выдаю­щегося ума и начитанности: «государь велика разума и смысла и мудра ума», «чуден зело и многого рассуждения», «зело премудростию украшен и в книжном учении изящен», «о Божественных словесех присно упражняется и вся книги Ветхаго закона и Новыя благодати, и уставы церковные и правила законныя до конца извыче». Действительно, святитель Ермоген занимался в монастырских библиотеках и, меж­ду прочим, в богатейшей библиотеке Московского Чудова монастыря, записывал сам или приказывал записывать замечательные события и интересовавшие его устные предания. Помянутые уже творения святителя Ермогена, относящиеся к церковной жизни Казанского края, легли в основу летописных записей христианской Казани, положили начало ее письменной истории. Можно думать, что святой Ермоген и сам составлял летописи. В со­чи­нениях святого Ермогена и его архипа­стырских грамотах встречаем ссылки на Священное Писание и примеры, взятые вообще из истории, что сви­де­тель­ствует о начитанности святителя в тогдашней церковной письменности, обра­щав­шейся на Руси. С этой начитанностью патриарх Ермоген соединял и выдаю­щиеся способности проповедника и учителя. Даже люди, неблагоприятно настроенные к патриарху, признают, что он «бысть словесен муж и хитроречив». К сожалению, проповедническим способностям патриарха не соответствовал его голос, несколько глухой и недостаточно сильный. Отзывы тех же совре­мен­ников столь же привлекательными чертами обрисовывают и нравст­венный облик патриарха Ермогена, как «мужа благочестиваго», «известнаго чистаго жития», «истиннаго пастыря стада Христова», «неложнаго стоятеля по вере христианской», «разумнаго и твердаго адаманта», «человеколюбиваго отца», «крот­­каго Учителя-Христа кроткаго ученика».

Посвящение митрополита Казанского Ермогена в сан патриарха совершено было к Успенском соборе 3 июля 1603 года. Первенствовал при поставлении пат­риарха старейший среди русских иерархов Новгородский митрополит Исидор. Вместе с царем Василием он сидел на особо уготованном месте среди собора, когда святитель Ермоген читал перед ними «его рукою написанное исповедание православныя веры». В положенное время митрополит Исидор вручил патриарху посох святителя Петра, а царь подарил ему панагию, осыпанную драгоценными камнями, белый клобук и жезл. После литургии у царя был стол. Среди стола был перерыв, во время которого новопоставленный патриарх с воздвизаль­ным крестом в руках совершил шествие на осляти «вокруг старого города». Во вре­мя этого шествия патриарх сошел на заранее уготованном месте с осляти, прочел молитву о благоденствии города, царя и царства, осенив затем честным крестом и покропив святой водой на все четыре стороны Руси Православной.

О чисто церковной деятельности святого Ермогена в сане патриарха сохранилось очень мало известий.

При нем начаты изданием и были отпечатаны Евангелие, «Месячныя Минеи» за сентябрь (1607 г.), октябрь (1609 г.), ноябрь (1610 г.) и первые двадцать дней декабря, напечатан «Большой церковный устав» (1610 г.). При этом святой Ер­моген не ограничивался только тем, что благословлял печатать книги, но и «свидетельствовал печатные переводы», т. е. наблюдал за исправностью их текста. По указанию святителя Ермогена переведена с греческого на русский язык полная служба апостолу Андрею Первозванному и восстановлено торжест­венное празднование его памяти в Успенском соборе. По ходатайству патриарха царь Василий сделал новую «штанбу» для печатания богослужебных книг и новый «превеликий дом» для типографии, но все это сгорело во время страш­ного пожара 1611 года, когда Москва была подожжена поляками. Теми же заботами о соблюдении богослужебного чина вызвано и «Послание нака­за­тельно» патриарха Ермогена «ко всем людям, паче же к священникам и диаконам о исправлении церковного пения». Послание обличает священников в неустав­ном совершении церковных служб, в так называемом «многогласии», а ми­рян — в попустительстве неисправностям духо­венства и даже поощрении такого невни­мательного, неблагоговейного отношения к богослужению в храме. И в сане первосвятителя в Церкви Русской патриарх Ермоген не оставлял трудов литературных; он написал «Краткое слово» об обретении «честных и многоцелебных мощей во святых отца нашего Алексия, митропо­лита Киев­ского и всея России чудотворца». Наконец сохранились, правда очень скудные, известия о борьбе патриарха с латинством.

Но от трудов по благоустройству Церкви патриарх принужден был оторвать­ся, чтобы выступить на борьбу со смутой, всколыхнувшей сверху донизу землю Рус­скую. Святому Ермогену выпала тяжелая доля разделять время правления с царем Василием, который, по выражению современников, «за все время царст­вования не видал ни одного счастливого дня». Выкрикнутый кучкою своих доброхотов в цари, Василий Шуйский захватил престол, не дожидаясь земского собора; поэтому между ним и народом не существовало той нравст­венной связи, которая одна только в состоянии сообщить власти несокруши­мую силу. Двусмысленное отношение Шуйского к убиению царевича Димитрия и к самозванцу, когда он открыто выступал перед народом с противоречивыми утверждениями, тоже не могло возбудить дове­рия к царю Василию — человеку двоедушному, лицемерному и не столько умному, сколько хитрому. Но при всех своих личных недостатках, которые, конечно, не укрывались от зоркого взгляда святого Ермогена, царь Василий Шуйский был законный царь; поэтому патриарх Ермоген, вообще видя в царской власти прояв­ление власти Божией, а в царе — Божия ставленника, поддерживал на царском престоле и Василия Шуйского всей силой архипастырского влияния, желая в то же время, как страж совести пасомых, уберечь и народ от страшного греха клятво­преступле­ния государю.

Еще не успели убрать с Красной площади труп самозванца, как разнесся слух в самой Москве, что убит не Димитрий, а кто-то другой. Слух этот сразу по­шатнул положение царя Василия, вызвав смуту, а с ней и мятеж против Шуй­ского в городах Северской Украйны. Святитель Ермоген послал к мятеж­никам митрополита Крутицкого Пафнутия с архимандритами и игуменами, призывая крамольников прекратить мятеж и измену. К этим устным увещаниям присоединялись послания от «священнаго чина». Но призыв первосвятителя не находил нужного отклика в смятенных умах и сердцах. Восстание, руко­во­димое князем Шаховским и Иваном Болотниковым, все более разгоралось, охватывая новые области. 20 октября 1606 года дружины Болотникова в соеди­нении с рязанскими и тульскими остановились в подмосковном селе Коломен­ском, чтобы бить и грабить купцов и бояр. Тогда святой Ермоген по случаю видения одному духовному мужу установил с 14 по 19 октября пост и благосло­вил петь просительные молебны, да отвратит Господь Свой праведный гнев от пра­вославных христиан, да укротит Он, Милосердный, междоусобную брань, ниспослав мир и безмятежие на землю Русскую. Народ, во главе с царем и патриархом, с плачем и рыданием взывал к Господу во время этих молеб­ствий. И Господь внял усердной покаянной молитве: по Ярославской дороге, сво­бодной от болотниковских шаек, которые не могли завладеть всеми дорогами, ведшими к Москве, в столицу двинулись из Смоленска, Двины и Холмогор 200 стрельцов. Этот в сущности незначительный отряд был принят «ворами» за «вели­кую силу» тысяч в пять и больше: разбойники оробели и сократили свои нападения, а 15 ноября на сторону царя Василия перешли из Коломенского от Болотникова рязанцы. В то же время святой Ермоген рас­сы­лал по городам грамоты, в которых, изобразив злые дела мятежников, призывал народ стоять за Василия Шуйского, «царя благочестиваго и поборателя по православной вере», которому целовала крест вся Русская земля.

Призывая русский народ к единению в духе мира и любви, святой Ермоген при этом хорошо понимал, что такой подвиг будет его пастве не по силам до тех пор, пока она не очистит свою совесть, запятнанную клятвопрес­туп­лением, признав в Лжедмитрии истинного царя. Русский народ тем самым нарушил присягу царю Борису и потом сыну его Феодору. Необходимо было разрешить совесть народную от такого греха, но это мог сделать только связав­ший русских людей клятвою патриарх Иов, живший на покое в Старицком монастыре. Решив даровать русскому народу торжественное церковное прощение в нарушении прежних крестоцелований, святой Ермоген вызывает для этого престарелого Иова из Старицы в Москву. Он отправляет к нему торжественное посольство с грамотой, в которой молит «его святейшество учинить подвиг — приехать в Москву — для великаго государева и земскаго дела». 14 февраля патриарх Иов прибыл в Москву и остановился на Троицком подворье. Через день на совещании обоих патриархов был избран день для общенародного моления Господу о прощении грехов клятвопреступления и было постановлено составить прощальную, разрешительную грамоту. После совещания святой Ер­мо­ген оповестил жителей Москвы, призывая их в большой Успенский собор
20 февраля в девятом часу утра. В назначенный день в Успенский собор стеклось множество народа, так что храм не мог вместить всех пришедших и многие стояли вне его. Сюда же прибыли и патриархи Иов и Ермоген со святителя­ми и духовенством. Иов в бедной ризе простого инока стал у патриаршего места, а святой Ермоген, совершив молебное пение, стал на патриаршем месте. Тогда народ, наполнявший храм, с плачем и воплями обратился к Иову с челобитной о том, чтобы первосвятитель простил и разрешил все измены по отношению
к царю Борису и сыну его Феодору не только жителям Москвы, но и всей России, даже и скончавшимся; об этом царь и народ молили именно Иова, по­тому что «от святыни его связаны были и от его святыни хотели и разре­шить­ся». После этой челобитной, прочтенной с амвона архидиаконом, была оглашена разрешительная грамота от имени патриарха Иова, Ермогена и всего освященного Собора. Народ не мог от умиления сдержать невольных рыда­ний и обращался к Иову со слезными воплями: «Прости, прости нас и дай благосло­вение!» Иов простил, предупреждая от нового великого греха клятвопреступ­ления: «Чада духовные! Впредь молю вас... таковая не творити, еже крестное це­ло­ва­ние в чем преступати».

Но и духовный подъем, проявленный Москвою 20 февраля в Успенском со­боре, не положил конца изменам Шуйскому. Спустя два месяца 15 тыс. царских воинов перешли под Калугой на сторону Болотникова. Царь Василий, посове­товавшись с патриархом и боярами, выступил, напутствуемый молитвами Церк­ви, против мятежников с оружием. Болотникова и его соумышленников патриарх Ермоген предал проклятию. Передовые отряды Шуйского одержали победу над мятежниками при реке Восми (в 17 верстах от Каширы); святой Ермоген не замедлил разо­слать по церквам известительные грамоты, приказывая петь благодарственные молебны. В октябре 1607 года многочисленным войском московского царя была взята Тула. Но это мало отразилось на городах Северской Украйны, где продолжала гнездиться смута и где появился даже второй само­званец. Царь Василий, однако, не считал нужным продолжение военных действий для окончательного подавления мятежа, хотя патриарх Ермоген, хорошо пони­мавший истинное положение дел, советовал царю из-под Тулы идти немедленно в Северский край. Но Шуйский не внял советам дальновидного патриарха: царское войско разошлось по домам, а «врагом тогда рука и возвысися». Вслед­ствие такой неразумной бездеятельности Шуйского успехи мятежного движения в Украйнных городах все более и более увеличивались, так что вто­рой самозванец, опираясь на польско-шляхетскую и казацкую вольницу, утвердился в подмосковном селе Тушине. Царь Василий ре­шил тогда обратиться за военной помощью к шведскому королю Карлу IV. Патри­арх Ермоген восставал против призыва в Русские пределы шведских войск, угова­ривая защищаться народными силами; но союз со шведами все-таки был заключен и впоследствии послужил одним из главных поводов вторжения польского короля Сигизмунда в Русскую землю. Так, по словам одного современника, «видел добрый пастырь царя малодушествующего, много пользовал его от своего искусства и не имел успеха».

Растлевающий дух измены усилился влиянием соседнего Тушина. «Не только в простых людях, — говорит об описываемом времени житие сподвижника святого Ермогена преподобного Дионисия, — но и во многих князьях и боярах была большая расшатанность, и разделились как чернь, так и знать надвое: один брат в Москве с царем Василием в осаде, а другой в Тушине с Вором; или часто отец в Москве, а сын в Тушине. И таким образом сходились ежедневно на битву сын против отца и брат против брата». «Расшатанность» не осталась без печального воздействия и на многих представителей духовенства. «Тогда, — сообщает один памятник, — возбесишася многие церковницы, чтецы и певцы, священники и диаконы и иноцы мнози», радуясь «всякому злодейству». Против «крамольников священнаго чина», прельстившихся вместе с мирянами, пат­риарх Ермоген прини­мает ряд мер: одних он старался отвлечь от зла поучениями и просьбами, других — временным церковным запрещением, наиболее же упор­ных и «скверных кровопролитников» патриарх подвергал проклятию, чем многих удерживал и отвращал от измены. Но «кающихся истинно» святой Ер­мо­ген принимал с любовью, прощал их, «многих от смерти избавлял хода­тайством своим».

Проживая в Тушине и не будучи в состоянии овладеть Москвою, Тушинский Вор посылал из-под Москвы свои отряды в различные места, «подводя под свою воров­скую руку самую сердцевину Московского государства, междуречье Оки и Волги. Один из таких отрядов, представлявший собою сбродное войско из по­ляков, каза­ков и русских изменников, численностью, однако, почти в 30 тысяч и под начальством самого способного польско-литовского полководца Яна Сапеги осадил 23 сентября 1608 года Троице-Сергиев монастырь. Осажденные неотступно просили царя Василия о помощи. Наконец патриарх Ермоген указал царю на необходи­мость поддержки монастыря не только как народной святыни, но и потому еще, что со взятием обители «весь предел Рос­сийский до океана моря погибнет, крайняя теснота будет и царствующему граду». В Троицкую обитель, чудесно защищаемую молитвами преподобных Сергия и Никона, была послана некоторая помощь.

Между тем в Москве, лишенной подвоза хлеба, начался голод. Пользуясь стесненным положением жителей, торговцы хлебом повысили цены до необы­чайных раз­меров, до семи рублей за четверть. От этого, конечно, прежде всего и сильнее всех страдали бедняки. Печалуясь за бедных, святой Ермоген соз­вал в Успенский собор бояр и купцов и здесь заклинал их понизить цены из со­ст­радания к несчастным беднякам. Но сердце последних ока­залось глухо к мило­серд­ному призыву архипастыря. Тогда святой Ермоген прика­зал вывезти на рынок троицкий хлеб, находившийся в амбарах при Богоявленском мо­настыре, и продавать его по умеренным ценам.

Голод и подметные письма тушинцев, призывавших москвичей к свержению Шуйского, начали возбуждать в Москве волнения среди нижних слоев населения. На площадях стали собираться толпы недовольных царем, кричавших о послед­нем, что он «муж крови есть». Святой Ермоген, обычно сопровождаемый своим спо­движ­ником старицким архимандритом Дионисием, выходил на такие «все­мирные собрания»; он старался успокоить волновавшийся народ, нередко подвергаясь оскорблениям как защитник нелюбимого царя. Среди служилых людей образовался даже заговор свергнуть Василия Шуйского. 25 февраля 1609 г., в Сыропустную субботу, заговорщики, числом до 300, явились в боярскую думу, требуя низложе­ния царя Василия. Получив отказ от заседавших в думе бояр, мятежники направи­лись в Успенский собор, где находился патриарх Ермоген, и насильно повели святителя на Лобное место. Дорогой крамольники бранили патриарха, толкали его сзади, бросали в лицо песок и нечистоты, хва­тали за грудь. Набатным звоном собрали на Красную площадь много народа; прибыли и некоторые бояре, за кото­рыми отправляли нарочных. Зачинщики мятежа стали кричать, что Шуйский са­мочинно, без согласия всей земли захватил власть, что он виновник всех несчастий России, как человек непот­ребный и нечестивый, и поэтому его должно свергнуть с престола. «Он тайно избивает, — кричали мятежники на увещания святого Ермо­гена, — нашу братию дворян и детей боярских с женами и детьми. Таких погибло 200 человек. Вот и теперь царь приказал посадить в воду некоторых из наших». Святитель Ер­мо­ген спросил: «Кто же и когда погиб? Почему мы ничего не знаем об этом?» «Мы послали воротить их, ужо сами увидите», — кричали заговорщики и на­чали читать грамоту, написанную всему миру от тушинцев. «Царь Василий, — гласила грамота, — избран одной Москвой, а иные города того не ведают,
не люб он нам, хотим выбрать другого царя». Святой Ермоген на это воз­ра­зил: «До сих пор Москве ни Новгород, ни Казань, ни Астрахань, ни Псков и ни ко­торые города не указывали, а указывала Москва всем городам. Царь Шуйский избран и поставлен Богом и всеми русскими властями, и московскими боярами, и вами дворянами, и всеми православными христианами. Крест ему, государю, цело­вала вся земля, присягала добра ему хотеть и лиха не мыслить, и вы забыли крестное целование, немногими людьми восстали на царя, хотите его без вины с царства свесть, чего мир не хочет и не ведает, да и мы в ваш совет не пристанем. А если вы говорите, что через царя кровь льется и земля не умиряется, то это делается по воле Божией, а не царя хотением, (и делается) вашего ради народного нестроения и междоусобия».

Увещания святителя подействовали на народ, который не присоединился к заго­ворщикам. Видя неудачу, мятежники бежали в Тушино. По словам пат­риарха, они «ударились, как волны о камень, и рассыпались, и, как бурею, Гос­подь рассеял их гневом Своим». В стан Вора к русским его сторонникам, усиленным недавними беглецами, патриархом Ермогеном посланы были одна за другой две грамоты: в трогательных увещаниях первосвятитель убеждал отстать от смуты, губящей отечество, доказывая, что измена законному царю Василию есть измена вере, отступле­ние от Самого Бога и приобщение к вечному врагу человеческого рода сатане. «Не достает слов, — пишет патриарх, — болит душа, болит сердце, все внутренности мои расторгаются... плачу
и с ры­данием вопию: помилуйте, помилуйте свои души и души своих родителей, жен, чад, сродников, восстаньте, вразумитесь и возвра­титесь! Вспомните, на кого воздвигли оружие? Не на Бога ли и на святых Его? Не на свое ли оте­чество, ныне вами попираемое? Вы оставили веру, в которой родились, крестились, воспитались, в которой были крепче всех народов, а ныне явились безумнее всех... Забыв страх Божий, полезные дела своих государей, разоряете церкви, ругаетесь над святыми иконами, проливаете родную кровь, землю об­ращаете в пустыню. Мое слово не ко всем; некоторые из вас, как Филарет, — мученики, за которых мы должны молиться; мое слово к клятвопреступникам... Бога ради сознайте свои вины и обратитесь. Вспоминайте своих отцов, которые не только не пускали врагов в Московское царство, но, подобно орлам остро­зрящим и быстролетным, на крыльях своих парили в далекие страны и все покоряли царям. Ревнуйте отцам своим и возвращайтесь к нам. Не будем вас порицать и примем с радостью».

Недовольство царем Василием, несмотря на защиту патриарха, росло с каж­дым днем. Недостаток хлеба, приостановка торговли и промыслов все более и более отягощали жизнь в Москве. «С криком и воплем» толпы недо­вольных врывались время от времени в Кремль, жалуясь на свое положение. «Чего нам дожидаться, — говорили они, — промыслов нет, хлеб дорогой, ничего негде взять и купить нечем... Приходить помирать голодной смертью». Гнев толпы иногда принимал такие размеры, что даже мужественное сердце святого Ермогена сжималось страхом. Но, верный своему долгу, он подавлял в себе естественную немощь и продолжал увещевать народ. «Имейте, — говорил он, — добрую совесть, стремитесь к согласной жизни и получите мир от злобы своей». Невыносимая печаль охватывала при этом душу святителя, и из глаз его лились столь обильные слезы, что орошали не только его ланиты, но и одежду. Однако доведенный до отчаяния народ с каждым разом становился все менее и менее отзывчив на уговоры архипастыря; все чаще стали раздаваться возраже­ния на речи святителя; многие не только не стыдились старости его, «но нечто и непра­во нань помышляше».

Одно время положение Шуйского будто стало улучшаться. Славный пле­мян­ник царя Скопин-Шуйский с помощью шведских наемных войск очищал от во­ров­ских шаек северные области государства. Снята была осада с Троицкой обители, отразившей врага не столько помощью человеческой, сколько Божией. Тушинский Вор, оставленный польскими и литовскими сторонниками, бежал в Калугу. Общее благоприятное положение дел омрачилось выступлением нового врага — польского короля Сигмзмунда III, осадившего Смоленск. Но русские люди надеялись, что их любимец и надежда — молодой талантливый воевода Скопин-Шуйский — справится с поляками. Неожиданная и загадочная смерть народного героя, а также полное поражение русских войск, шедших на осво­бождение Смоленска, под Клушиным (в конце июня 1610 года) уничтожили все надежды. Москве грозила новая тяжелая осада: с одной стороны приближалось польское войско, а с другой опять появился Вор со своими шайками. 17 июля 1610 года в Москве поднялся открытый бунт против «несчастного» царя Василия. Предводительствуемые рязанскими Ляпуно­выми дворяне и дети боярские подняли в Кремле крики, «чтобы царя Василия лишить царства». Беснуясь как одержимые, заговорщики насильно повлекли пат­риарха Ермогена и бояр на поле к Серпуховским воротам. Собравшаяся здесь многолюдная толпа в один голос кричала: «Да сведен будет с царства Василий!» Со слезами, но безуспешно пытался святитель образумить толпу; видя свое бессилие, он удалился в город с плачем. Затем, несмотря на протест патриарха, угрожавшего новыми и более сильными карами Божиими, Шуйского насильно постригли в монахи. Святому Ермогену в виде утешения осталась надежда на лучшее будущее. «Аще Владыка мой Христос, — говорил патриарх, — на престоле владычества моего укрепит мя, совлеку его (Василия Шуйского) от риз и от иночества свобожду его». Такое отношение патриарха к пострижению царя Василия заставило врагов по­следнего отправить Шуйского в Иосифов Волоколамский монастырь.

По низложении царя Василия святой Ермоген становится «начальным человеком» всей Русской земли. Это высокое положение святитель оправдал своей деятельно­стью, проявив мужественную стойкость на тревожной и полной горьких испытаний страже Православия и русской народности; на этой страже он и умер, приняв муче­ническую кончину за Русь Православную. Но, по слову еван­гельскому, смерть его явилась тем зерном, из которого выросла новая Русь, сохранившая и свой народный облик и свою, завещанную отцами, «веру правую».

Святой Ермоген хорошо сознавал, что правительство Шуйского при всех своих недостатках, как ни как, а было олицетворением, хотя и плохого, но все же государственного порядка. Он предвидел, что с падением царя Василия смута только усилится. Так это и случилось. Временное московское прави­тель­ство во главе с семибоярщиной было принуждено делать выбор между требо­ваниями короля Сигизмунда и требованиями Вора. Порешили избрать на мос­ковский престол сына Сигизмунда — польского королевича Владислава. Патриарх Ермоген сильно проти­вился этому избранию, настаивая, чтобы, если уж нельзя возвратить престол Васи­лию Шуйскому, избран был православный царь из рус­ских; он указывал и жела­тельных лиц: князя Василия Васильевича Голицына или же четырнадцатилетнего Михаила Феодоровича Романова, сына Ростовского митрополита Филарета Никитича. Отголосок увещаний патриарха находим в русских летописных известиях, которые влагают в уста святителя такую речь: «Что всуе мятетесь и вверяете души свои поганым полякам? Разве вы не знаете, что издавна наша христианская греческая вера ненавидима в странах иноплеменных — как же мы примиримся с иноплеменниками?»

Предостерегая от присяги Владиславу и от неразумного доверия Польше, святитель напоминал о злодеяниях поляков при первом самозванце, ссылался и на пример Карла Великого, после завоевания одной только итальянской области (Ломбардии) короновавшегося уже римским императором. Но знатное боярство в это время больше всего боялось, как бы престол не занял пользо­вавшийся большой любовью московской черни Вор, который был врагом москов­ского общественного порядка и бояр. Чтобы избежать такой развязки дела, бояре, пользуясь властью, призывают к Москве польского гетмана Жолкевского, стоявшего с войском в Можайске, который и идет, по его собственному выраже­нию, «освобождать Москву от Вора». Приблизившись к Москве, Жолкевский на­чинает дело об избрании Владислава в цари. Страх перед тушинским «царь­ком» и польской военной силой решили вопрос. Патриарх Ермоген должен был уступить и сказал боярам: «Если королевич крестится и будет в право­слав­ной вере, то я благословлю; если же не оставит латинской ереси, то
от не­го во всем Московском государстве будет нарушена православная вера и да не будет на вас нашего благословения».

После долгих, не менее месяца, переговоров с Жолкевским был заключен договор, в котором утверждалось, что православная вера в России остается непри­косновен­ной, что государь Владислав примет греческую веру; последнее, впрочем, выражалось в договоре скорее как желание, но народу было объявлено, что Владислав примет Православие; в вопросе о государственном управлении договор заботился об укреплении и охране прежнего политического порядка от возможных наруше­ний со стороны власти, не привыкшей к московским порядкам. 27 августа жители Москвы целовали крест новоизбранному государю на Девичьем поле, а на другой день в Успенском соборе в присутствии патриарха. Здесь к патриарху, стоявшему со всем освященным собором, подошли за благо­словением тайные сторонники Сигизмунда и творцы договора: боярин Михаил Салтыков да князь Василий Мосальский с товарищами. Святитель дал им бла­го­словение условно, сказав: «Если в вашем намерении нет лести и в ваших замыслах не будет нарушения православной вере и разорения Московскому государству, то пусть на вас будет от Вселенской Церкви, всего Собора пра­во­славной веры, четырех патриархов и от нашего смирения благословение; иначе пусть ляжет на вас клятва от Вселенской Церкви и от нашего смирения, а вы бу­дете лишены милости Бога и Пресвятой Богородицы и приимите место от Него наравне с еретиками и богоотступниками».

Салтыков, заплакав притворными слезами, ответил патриарху, что в нем нет лукав­ства. Святитель смягчился, благословил его и товарищей. Но когда в числе других бояр подошел убийца Феодора Борисовича Годунова Михаил Молчанов, после смерти первого Лжедмитрия некоторое время называвший­ся именем последнего, святитель «повелел его с бесчестием выбить из церкви».

По заключении договора и принесении присяги Жолкевский прогнал Во­ра из Москвы, который и убежал опять в Калугу. Все-таки бояре опасались
в Моск­­ве бунта в пользу Вора и поэтому согласились на убеждения Жолкев­ского впус­тить в столицу польское войско. Святой Ермоген всеми силами про­тиводей­ст­во­вал этому пагубному решению. 10 октября патриарх собрал «ве­ликое множе­ст­во людей», преимущественно из дворян и служилых людей. На это собрание, после троекратного приглашения со стороны святителя, яви­лись и бояре. Здесь два часа они защищали свое решение открыть ворота сто­лицы для поль­ского войска.

«Видишь ты и сам, — говорил боярин Иоанн Романов святителю Ермо­ге­ну, — какова в людях в Москве смута: нам надо свои головы от Вора оберегать и воинских людей польских и литовских для бережения в столицу впустить. Если на это не согласишься, то знай: сделается в столице какое-либо зло
от Вора, то в этом мы не будем виноваты, наши души будут чисты и пред Богом и пред государством. Если гетман (Жолкевский) прочь пойдет от столицы, то и мы с ним, а своих голов не желаем отдавать Вору».

Скрепя сердце, святитель вынужден был уступить. Бесплодны были и слез­ные мольбы патриарха не отсылать Шуйских к польскому королю — он ничего не достиг, только «много бесчестия принял от изменников и поляков».

Договор об избрании Владислава был отправлен на утверждение Сигизмунда с «великим посольством» более чем из тысячи человек. Во главе посольства, составлявшего часть Земского собора, избиравшего Владислава, стояли мит­рополит Рос­товский Филарет и князь Василий Васильевич Голицын. Послам дан был наказ просить у Сигизмунда сына на царство с тем непременно ус­ло­вием, чтобы короле­вич крестился в Смоленске от митрополита Филарета и Смоленского архиепископа Сергия и таким образом прибыл в Москву уже православным. Святой Ермоген заботился, чтобы послами были избраны «люди разумные и крепкие», которые бы «стояли за православную веру непоколебимо». Благословляя послов в путь, патри­арх взял с них клятву не прельщаться льстивыми словами, «не изменять русскому делу». Кроме того, святитель дал митрополиту Филарету «писание, избрав от пра­вил святых апостол и святых отцов на укрепление (послам) и против еретиков различных многих еретических вер ответ, чего ради крестити их». От имени своего народа русский патриарх Ермоген отправил с послами грамоту Сигизмунду, в которой просил короля: «Даруй нам государя, соблюдающего заповеди Божии; даруй нам царя, которым бы вера христианская не разорялась; даруй нам царя, с верою принимающего святое крещение». В другой грамоте, адресованной самому Владиславу, патриарх умолял о том же королевича: «Будь второй Владимир, — убеж­дает Владислава святитель, — возлюби веру, которую Бог любит... Не противься, государь, суду Божию и нашему молению: со всякой тихостью, кротостью и сми­рением приими святое крещение и насладись его плодами. Смилуйся и к нам всем, облекись
в новые нетленные ризы, в порфиру веселия и венец благоверия». Пат­риарх указывал Владиславу, что благодаря его крещению успокоится от мятежа Русская земля, перестанет литься кровь христианская: «Твоим крещением Москов­ское великое государство престанет от смятения и тишину приимет; твоим креще­нием кровь христианская перестанет проливаться; твоим крещением возобновятся разоренные храмы и о тебе начнет воссылаться приносимая за тебя Богу Бескровная Жертва; твоим крещением запустошенные города и села и дома начнут отстраивать­ся и православные христиане перестанут плакать. Крестившись, Владислав про­славится наравне с древними великими царями, его крещение будет в истории «всем сладчайшая повесть и слуха наслаждение».

Присяга Владиславу и «великое посольство» к королю Сигизмунду не умиро­твори­ли земли, раздираемой смутой. Москве по-прежнему угрожал Вор, а остав­ленный Жолкевским в Московском Кремле под начальством Гонсевскаго отряд польских войск мало-помалу стал хозяйничать в столице как в завоеванном городе: поляки не стеснялись оскорбить даже русскую святыню. Сигизмунд сто­ял под Смоленском, требуя его сдачи как древней собственности Литвы. «Великое посольство», явив­шееся под Смоленском, ничего не достигло: выяснилось, что Сигизмунд не согла­сен на принятие королевичем Православия и сам желает стать царем московским, конечно, не изменяя католицизму, которого он был усердным слугой. В Москве образуется двойное правительство — военно-польское и русско-боярское, состоявшее из «изменников бояр», предавшихся польскому королю. Это временное правитель­ство, прикрывавшееся именем Владислава, в действительности получало указания от Сигизмунда и литовскаго канцлера Сапеги. Неудивительно поэтому, что Сигиз­мунд держал себя государем по отно­шению к русским людям: обратившихся к нему из Москвы сторонников он щед­ро награждал поместьями и вотчинами, как бы уже считая Русскую землю своею страною. В самом посольстве среди его членов сумели создать раскол: некоторые из участников посольства предались Сигизмунду и таких отправляли в Москву, чтобы усилить там польскую партию. Но зато другие из членов по­сольства во главе с митрополитом Филаретом и князем Голицыным своей стойкостью искупили вины мятущихся собратий: они усиленно просили короля согласиться на предложенные в договоре условия, не считая возможным отступить от них. Тяжким пленом Сигизмунд хотел сломить благородную стой­костьсамоотверженно защищавших свою веру и народность.

Видя, что поляки не соглашаются ни на одну статью договора, а только требуют сдачи Смоленска, геройски защищаемого воеводой Шеиным, послы настаивали, чтобы им разрешили отправить в Москву гонца за советом, как быть со Смоленском. После долгих проволочек разрешение было дано. Когда гонец из-под Смоленска прибыл в Москву с письмом послов, спрашивавших: как поступить с требованиями короля, то бояре-изменники решили отвечать послам в том смысле, что надо пре­даться во всем на волю короля. Но против такого ответа со всей решительностью восстал святой Ермоген, в ту трудную минуту покинутый даже епископами, кото­рые тоже предались полякам. В это время, по отзыву современника, в Москве «всеми овладела польская партия, многих маловременным богатством и славою прельстила, иных закормила и везде поставила своих слуг и доброхотов». У Русской Церкви и у русского на­рода остался «один только крепкий заступник, стена и забрало — великий святитель патриарх» Ермоген, возложивший всю свою надежду на Бога, Его Пречистую Матерь и великих чудотворцев. 30 ноября 1610 года к патриарху Ермогену пришли Салтыков и Андронов и стали говорить святителю, что надо Сигизмунду и митрополиту Филарету послать грамоты о том, что русские люди вполне отдаются в волю короля. Зная намерения изменников, патриарх не дал им своего согласия. На другой день бояре во главе с Мстиславским при­шли к святителю с требованием подписать уже составленную и подписанную ими грамоту о том, чтобы митрополит Филарет с другими послами из Москвы во всем предался на волю короля. Но патриарх отвечал: «Пусть король даст сво­его сына на Московское государство и выведет всех своих людей из Москвы; пусть королевич примет греческую веру. Если вы напишете такое письмо, то я к нему руку приложу и вас благословлю на то же, а чтобы так писать, что нам всем положиться на королевскую волю, — я и сам того не сделаю и другим повелеваю не делать, и если меня не послушаете, то положу на вас клятву. Яв­ное дело, что после такого письма придется нам крест целовать королю... Я буду писать к городам: если королевич воцарится да веры единой с нами не примет и людей королевских не выведет из города, то я всех тех, которые ему крест уже целовали, благословлю идти на Москву и страдать до смерти».

В ответ на эти слова святителя один из главарей польской партии Михаил Салтыков начал поносить патриарха самой непристойной бранью и даже замах­нулся на него ножом. Но мужественный первосвятитель безбоязненно отвечал «велиим гласом»: «Не боюсь твоего ножа, вооружаюсь против него силою свято­го креста; ты же будь проклят и со всем своим сонмом и в сем веке, и в буду­щем, и с тем, кого желаешь» (т. е. польским королем).

При этом патриарх заявил, что не только Сигизмунд не надобен России, но и его отрасль (т. е. Владислав), «аще не приидет в наше хотение». С наклоненной от стыда головой ушел Салтыков от патриарха; с ним ушли и остальные бояре. Затем, одумавшись и испугавшись того неблагоприятного для него впечатле­ния, какое произведет слух о ссоре с патриархом в народе, Салтыков вернулся и испросил прощение у святителя.

На следующий день, 2 декабря, несмотря на противодействие поляков, пат­риарх собрал в Успенском соборе представителей московского посадского мира; свя­титель убеждал их не присягать польскому королю, обличал измен­ников, указывая на необходимость защиты православной веры и прося об этом сообщать в города. И те, согласно увещанию патриарха, постановили, что им королю «крест не целовать».

Но бояре не послушали патриарха и отправили без его подписи грамоту послам, которая была привезена под Смоленск 23 декабря 1610 года. Однако послы отказались повиноваться изложенному в грамоте приказанию поступать по воле короля: грамота не имела подписи патриарха и всего освященного собора и поэтому не выражала согласия всей земли. «Согласиться с такой гра­мотой, — гово­рили послы, — значит навлечь на себя проклятие патриарха и презрение всей Русской земли». На состоявшемся затем совещании послов с панами, требовавши­ми исполнения присланной от бояр грамоты, князь Голицын (митрополит Филарет отсутствовал) заявил: «Мы посланы не от одних бояр, но от патриарха и от чинов всей земли, поэтому отвечать должны перед патриархом и землею. Между тем от патриарха и собора грамоты нам нет и согласиться мы не можем. Ныне по грехам нашим мы стали без государя, а патриарх у нас человек начальный и без патриарха ныне о таком деле со­ве­товать не пригоже».

В таком же совещании на следующий день митрополит Филарет заявил Жолкевскому, что он вполне разделяет вчерашние речи князя Голицына.

Так силою обстоятельств святой Ермоген становится во главе движения, поднявшегося на защиту Православия и русской народности. Патриарх начинает неустан­но разъяснять народу, что присяга королевичу Владиславу только тогда имеет законную силу, если королевич крестится в православную веру и если литовские люди выйдут из пределов Московского государства. В то же время в проповедях он обличал вероучение латинян, как еретическое, привлекая к этой борьбе с латинст­вом способных лиц из среды духовенства.

Но с вооруженным врагом нельзя было бороться одним только словом. Для избав­ления Русской земли необходимо было действовать оружием. Это хорошо сознава­ли как патриарх Ермоген, так и другие московские люди. В «Но­вой повести», составленной в конце декабря 1610 или в начале 1611 гг., читаем горячий призыв к вооруженному восстанию. «Что стали? Что опло­шали? — обращается составитель повести к москвичам. — Или того ожидаете, чтобы вам сам великий тот столп святыми своими усты изрек и повелел бы вам на враги дерзнути и кровопролитие воздвигнути? Но этого, поясняет повесть, патриарху не дозво­ляет его сан. Его мысль та, «чтобы не от него за­чалося, а им бы добро сотворилося», «его крепким стоянием и молитвою»,
а народным «ополчением и дерзновением на врага». И на освободителей Родины оружием от патриарха не будет «клятва и прещение», но «велие благословение». Подобные же мысли, кроме Москвы, назре­вали и в других городах Русской земли: почувствовав над собою чужую руку, русские люди начали отрезвляться от собственной смуты. Нравственно возрождав­шемуся народу нужна была лич­ность, около которой бы можно было сплотиться и объединиться в борьбе с врагом во имя спасения родной веры и родной земли. Такой личностью явился патриарх Ермоген. Он решил откровенно обратиться к Русской земле, рассылая по городам грамоты, в которых разрешал народ от присяги Влади­славу и просил города, не мешкая, собравшись, идти по зимнему пути к Москве на ли­товских людей. Время, избранное для этого патриархом Ермогеном, падает на декабрь 1610 года, когда был убит Вор. Смерть последнего обессиливала дейст­вовавшие под его именем казацкие шайки, а главное — благодаря ей русские люди получили больше возможности соединиться для отпора Си­гиз­мунду: многие подчинялись польскому королю, чтобы не подпасть только под власть Вора. В то же время и русские послы рассылали из-под Смоленска грамоты, в которых вскрывали истинные намерения польского короля. Таким образом, грамоты, посланные святым Ермогеном в Переяславль Рязанский, Муром, Нижний Новгород и другие города, упали на подготовленную почву и произвели необычайно сильное впечат­ление. Города пересылаются друг с другом посланиями, призывая друг друга стоять «за православную хрис­ти­анскую веру, и за святые Божии церкви, и за Пречистая Богородицы Дом, и за Московское государство, на разорителей веры христианской, на богоотступ­ников и на польских, и на литовских людей».

Имя святого Ермогена окружается ореолом «нового исповедника» за право­славную веру, «второго великого Златоуста». По благословению его пишутся гра­моты и простые «подорожныя». Предпринимается поход против поляков «на вечное благо­словение» от Святейшего Патриарха Ермогена и от всего освя­щенного «христианского рода». «А кто умрет, — писалось в грамотах, — будут новые страстотерпцы». Проснулись великие и несокрушимые силы народ­ные — любовь к Церкви Право­славной и родной земле. И в начале 1611 года ополчения из разных городов под предводительством рязанского воеводы Про­копия Ляпунова стали стягиваться к Москве для очищения ее от поляков. Сила народного пробуждения была настолько велика, что покорила и тушинское казачество. Последнее тоже двигалось на освобождение Москвы под начальством тушинских бояр, князя Димитрия Трубецкого и Заруцкого. От поляков, конечно, не могло укрыться ни само движение, ни значение в нем патриарха. По нас­тоянию их военачальников некоторые бояре пришли к патриарху с требованием вернуть назад созванные им ополчения. Требование высказал «всея злобы начальник» Михаил Салтыков.

«Ты писал к ним, — с гневом обратился Салтыков к патриарху, — чтобы они шли под Москву, теперь пиши, чтобы они вернулись». «Я к ним стану писать, — отвечал патриарх, — ежели ты, изменник Михайло Салтыков, с ли­товскими людьми выйдете вон из Москвы, я им не велю ходить; а если вы будете сидеть в Москве, я их всех благословлю помереть за православную христианскую веру. Вижу истинную веру от еретиков и вас изменников попираему; граду Москве конечное разорение и святым Божиим церквам запус­тение; не могу более слышать латинского пения и видеть на дворе царя Бориса костела (построенного поляками в Кремле)».

Приходил к патриарху и Гонсевский с угрозами: «Ты первый зачинщик измены, — говорил он, — ты заводчик всего возмущения; не пройдет тебе это даром, дождешься законной кары; не думай, что охранит тебя твое достоинство».

Действительно, святителя окружили стражей и перестали допускать к нему народ, приходивший за советом и благословением. От него удалены были слуги; имуще­ство его разграбили. Прокопий Ляпунов писал московским боя­рам по поводу этих стеснений патриарха, и тогда «ему учало быть повольнее, и дворовых людей ему немногих отдали». Но скоро страдальца-первосвятителя опять подвергли тесно­му заключению. Находясь в таком положении, святой Ермоген страдал не столько от внешних притеснений, сколько от сожаления, что родная земля все еще терпит смуту и ей все еще угрожает латинство.

Приближались великие дни Страстной седмицы; наступало 17 марта — Вербное воскресенье, когда в Москву стекалось множество народа, чтобы видеть торжест­венное шествие патриарха на осляти. Опасаясь встречи святого Ермогена с наро­дом, бояре решили отменить обряд и никого не пускать в город. Но это решение настолько усилило волнение москвичей, что Гонсевский освободил святого Ермо­гена от стражи и велел ему совершить обряд. Святитель пови­но­вался. Не в обычной обстановке происходило в 1611 году это любимое народом церковное торжество: на площадях стояли ляхи и немцы, пехота и всадники, с обнаженными саблями и с пушками, но из православных почти никого не было. Существует известие, что будто бы сам патриарх, узнавший об умысле поляков избить собравшихся богомольцев, тайно приказал, чтобы ни духо­венство, ни народ не являлись к шествию. Через два дня (19 марта) в Москве началась страшная резня между польскими войсками и жителями. Не имея сил прекратить восстание, поляки совершенно выжгли Москву, кроме Кремля и Китай-города, где они укрылись сами. Святого Ермогена свели с патриаршего престола и в одежде простого инока посадили в крепкое заточение в Кирил­ловском подворье. К святителю приставили стражу из 50 стрельцов во главе с польским офицером Мархоцким. Без разрешения последнего никого не допус­кали к святому узнику, «а сам (он) и за порог не мог переступить». Ему давали скудную пищу и мало воды. Преемником патриарха Ермогена был объявлен «недостойный святительского чина» бывший патриарх Игнатий.

На второй день Пасхи, в Благовещение, к Москве приблизилось стотысячное русское ополчение и 1 апреля начало осаду Кремля и Китай-города, где засели поляки и московское боярство, служившее Сигизмунду. По собственному признанию, высказанному под стенами Москвы, «ополчение собралось по благо­словению нового исповедника и поборителя по православной вере, отцем отца, святейшего Ермогена, второго великого Златоуста, истинного обличителя на пре­дателей и разорителей нашей христианской веры».

Гонсевский и Михаил Салтыков снова начали уговаривать патриарха Ермо­гена: «Вели ратным людям, стоящим под Москвою, идти прочь, а если не по­слу­ша­ешь нас, то мы уморим тебя злой смертью». «Что вы мне угрожаете? — ответил мужественный страдалец. — Я боюсь только единого Бога! Если вы уйдете из Московского государства, то я благословляю воинов отойти прочь; если нет, то благословляю против вас стоять и умереть за православную христианскую веру. Вы мне обещаете злую смерть, а я надеюсь чрез нее получить венец. Давно желаю я пострадать за правду».

После такой отповеди патриарха Гонсевский с товарищами свели святого Ермогена в Чудов монастырь и здесь «посадили его в темницу темную, под палатами», а Салтыков «начал делать ему тесноту».

Ополчение целовало крест под Москвой отстаивать Церковь Православную и зем­лю Русскую, но оно, к великой скорби святого Ермогена, не выполнило своей задачи. Между земщиной и казачеством начались сильные разногласия, закончившиеся убийством вождя земского ополчения Прокопия Ляпунова (22 июня 1611 года). По справедливому выражению Карамзина, «Ляпунов пал на гроб своего отечества». Для Русского государства по-видимому настали по­след­ние дни. Поля­ки взяли Смоленск, шведы — Новгород, в Пскове появился третий самозванец, какой-то Сидорка; от Москвы уцелели лишь находившиеся в руках поляков Кремль и Китай-город. Ополчение по смерти Прокопия Ляпунова расстроилось; многие из членов его покинули подмосковный стан, в котором хозяйничали казаки. Появился слух, что один из их предводителей, Иван Заруцкий, хочет возвести на московский престол «Воренка» — сына Марины Мнишек и Тушинскаго Вора. Чтобы предупредить возникновение новой само­званщины, святой Ермоген в августе 1611 года отправил из своего заточения в Нижний Новгород грамоту, видимо написан­ную с лихорадочной поспешностью: «Пишите в Казань к митрополиту Ефрему: пусть пошлет в полки к боярам и к казацкому войску учительную грамоту, чтобы они стояли крепко за веру и не принимали Маринкина сына на царство — я не благословляю. Да в Во­логду пишите к властям о том и к Рязанскому владыке: пусть пошлет в полки учительную грамоту к боярам, чтобы унимали грабеж, сохраняли братство и как обещались положить души свои за Дом Пречистой, так же и совершили. Да и во все города пишите, что сына Маринки отнюдь не надо на царство; везде говорить моим име­нем».

При этом патриарх выражал желание, чтобы с грамотами были посланы «бесстрашные люди», тайно посещавшие его в заключении: служилый человек Роман Пахомов и свияженин Родион Моисеев. Святитель знал, что людей, при­бывших в казацкие таборы с такими грамотами, ждет смерть, и заранее бла­гословил их на страдание за веру и родину: «Если при этом и пострадаете, и вас в том Бог простит и разрешит в сем веке и будущем».

Эта последняя грамота доблестного святителя-мученика сослужила великую служ­бу многострадальной Русской земле: под ее сильным влиянием создалось новое нижегородское ополчение, освободившее Родину и умиротворившее ее. Но патри­арх Ермоген не дожил до этого светлого и радостного дня. «Он сиял в темной келлии, как лучезарное светило своего отечества, готовое угаснуть, но уже воспламенив в нем жизнь и ревность к великому делу». Верным сынам отчизны, шедшим на ее избавление, святой Ермоген сопутствовал из своего за­точения молитвою. Как благовонный фимиам, из глухого подземелья неслась эта молитва богомольца-патриарха к Престолу Божию; об одном он просил Господа, Его Пречистую Матерь и великих русских чудотворцев — да отнесет Милосердный Судия карающую де­сницу Свою от прогневавшей Его Русской земли и не попустит ей и вере православ­ной погибнуть в конец от врагов. При этом слезы, как «речные быстрины», текли по ланитам «светолепного старца».

Когда слух о движении нижегородцев достиг Москвы, бояре — польские доброхо­ты — потребовали, чтобы патриарх послал в Нижний грамоты с запре­щением ратным людям идти под Москву.

Он же, великий государь-исповедник, сказал им: «Да будут благословенны те, кото­рые идут на очищение Московского государства, а вы, окаянные мос­ковские изменники, будьте прокляты».

После этого «злые и немилостивые приставники изменничьи начали морить» великого узника голодом. Они «бросали в темницу страдальцу Христову нече­ловеческую пищу: на неделю сноп овса и мало воды». 17 февраля 1612 года свя­той Ермоген окончил свою страдальческую жизнь: он предал честную душу в руки Божии и был погребен в Москве, в монастыре Чуда Архистратига Михаила.

По распоряжению святого Ермогена из Казани в подмосковные полки была принесена икона Казанской Божией Матери. Осеняемые ее благодатным заступ­лением, ополченцы 22 октября 1612 года взяли Китай-город, а 26 октября сдал­ся и Кремль. С радостью и благодарностью ко Господу вошли русские люди в очищен­ную от иноземцев национальную твердыню. Одно лишь омрачало светлую радость — кончина патриарха. Когда освободители вошли в Успенский собор, то первая мысль их была о почившем первосвятителе. Дом Пречистой Бо­го­родицы как бы говорил им: «Отнялась моя красота, раздралась моя завеса, затворились уста от еретического хуления, померкла доброта. Дикий вепрь схва­тил пастыря моих овец, тлетворные звери осквернили плод моих уст. Мно­гими скорбями удалил от меня моего словословника и моих людей учителя, затворили его в темном гробе и устав положили его молчанию».

Князь Хворостинин, приближенный к патриарху Ермогену, придя в Чудов мона­стырь, спрашивал немногочисленную оставшуюся в обители братию: «Где положили пострадавшего от еретиков за Христа учителя нашего? Где воин и заступник веры нашей?» Когда князю показали могилу первосвятителя, он «плакася зело у гроба патриар­ха».

Современники, пережившие мученическую кончину патриарха Ермогена, по­чита­ли его как «нового исповедника» и страдальца за веру и отечество. С та­ким же благоговейным уважением относилась к имени святого Ермогена и память последующих поколений русского народа. При царе Михаиле Феодо­ровиче, которого желал видеть на Российском престоле патриарх Ермоген, вели­кого святителя именовали «мужем праведным и ревностным по Святом и Животворящем Духе и поборником православной христианской веры».

Как видно из Устава Успенского собора 1634 года, здесь особо чтилась па­мять патриарха Ермогена. По патриархе, как по «новом исповеднике», после Фоминой недели совершалась «безпереводно», «по вся годы» «всем собором па­нихида большая и вечная память большая», а после панихиды в палатах государя для патри­арха, освященного собора и властей была поминовенная трапеза. Восхваляя митро­полита Новгородского Никона за самоотверженное усмирение бунта в Новгороде в 1650 году, царь Алексий Михайлович между прочим пишет Никону: «Ты, богомолец наш, исполнял Господню заповедь... ревнуя прежнему святителю и хвалы достойному новому исповеднику, Ермогену патриарху». Ими патриарха Ермогена встречаем и в древних списках святых или в списках тех усопших, которые хотя не чтились как святые, но призна­вались таковыми.

Спустя 40 лет после мученической кончины патриарха Ермогена, в феврале 1652 года, «повелением великого государя царя Алексия Михайловича принесоша честныя и многострадальныя мощи новаго исповедника Ермогена патриарха из Чудова монастыря в соборную церковь Успения Пресвятыя Богородицы». Когда раскрыли могилу патриарха, то в распавшемся гробе останки первосвя­тителя оказались «целы, нетленны и благоухание испущающи». Их переложили в новый гроб, который поставили под каменным надгробьем, сверх пола Успен­ского собора, подле медного шатра Ризы Господней, в юго-западном углу храма. В 1812 году мощи патриарха Ермогена были выброшены французами из гроб­ни­цы на пол собора, где их и нашли по уходе неприятеля сияющими нетлением. Во время приготовления к коронации императора Александра III, при рестав­ри­ровании Успенского собора, со стены сорвался камень и пробил надгробие и самый гроб патриарха Ермогена, в котором мощи святителя оказались в сос­тоя­нии нетления.

Так в течение трех столетий из поколения в поколение передавалась память о патриархе Ермогене как святителе-мученике и росла народная вера в него как печаловника и молитвенника за землю Русскую у Престола Вседержителя. В тяж­кие годы отеческих бедствий молитвенная мысль народа обращалась
к памяти героя-патриарха. Шли русские люди к его гробнице и со своими лич­ными скорбями, в недугах и болезнях благоговейно призывали на помощь святого Ермогена, веруя в него как в теплого молитвенника и предстателя пред Господом. И Милосер­дный Господь не посрамил этой веры. У гроба свя­ти­теля Ермогена по его молит­венному предстательству совершились и совер­ша­ются обильные чудотворения. В слове, произнесенном в Московском Успенском соборе 11 мая 1913 года во время последней заупокойной литургии по Святейшем Патриархе Ермогене, проповедник утверждает: «Если бы я захотел здесь только перечислить все известные нам и строго проверенные случаи чудесных исцелений по молитвам святителя, то и для этого не достало бы времени повествующу.
А потому, — говорил он, обращаясь к слушателям, — сообщу только два-три наиболее поразительных факта, и вы несомненно убедитесь, что здесь нет места случаю, что нельзя объяснить чудесных исце­лений простым естественным путем, что приходится с изумлением и страхом при­знать чудодействен­ность благодати Божией, изливающейся по молитвам Ермогена на страждущие и ве­рою пламенеющие души народные».

Вот жена некая (московская мещанка Елена Жалуболина), страдающая в те­че­ние многих месяцев болезнью ног настолько, что и двигаться без посто­ронней помощи не может, с большим трудом вводится родными в Успенский собор, слезно молится за панихидой у гробницы патриарха Ермогена и тотчас же получает возможность ходить без посторонней помощи и со слезами благодарит Господа за свое чудесное исцеление.

Вот шестнадцатилетняя девица (Елена Кашаева), дочь состоятельных роди­телей, лечится от мучительного хронического насморка и соединенной с ним постоянной головной боли у всех известных врачей Москвы и Петрограда; че­тыре раза ей делают операции, а облегчения все нет и нет. 23 марта 1911 г. привозит наконец больную девушку ее верующая мать в Успенский собор, просит отслужить панихиду у гробницы святого Ермогена, берет из лампады, горящей над этой гробницей, святого масла, дома на ночь намазывает этим маслом больной нос (дочери), и наутро 24 марта девушка делается совер­шенно здоровой.

А вот и еще более поразительный случай чудесного исцеления по молитвам угод­ники Божия некой жены (А. М. Гаух), бывшей уже прямо на краю могилы. В апреле 1911 года она заболевает воспалением сердечной оболочки и расши­рением аорты и помещается родными в частную лечебницу (Цандеровскую на Петровке, в Москве), где и пользуется прекрасным уходом и постоянной помощью врачей (доктора Мамонтова и др.). Но и при таких условиях болезнь все прогрессирует: сердечные припадки все учащаются и больная впадает в беспамятство. В конце второй недели после помещения в лечебницу положе­ние больной настолько ухудшилось, что доктора признали его безнадежным: у больной посинели ноги, дыхание стало прерывистым и началась уже предсмертная агония. По желанию близких был приглашен приходской свя­щенник для прочтения «отходной» над умирающей. Как только священник начал читать положенные молитвы, больная вдруг приподня­лась и сложила руки, как бы под благословение. Окружающие были страшно изумлены и почув­ствовали, что происходит что-то таинственное. И вот что поведала им при­шедшая в себя больная: «Я увидела приближающегося старца, в котором узнала святого патриарха Ермогена, перед гробницей которого часто и усердно мо­лилась я, бывая в Успенском соборе. Подойдя ко мне, святитель сказал: “Молись великому святителю Православия — Святейшему Патриарху Ермогену, ты исцелена и спасена Господом Богом” — и трижды благословил меня».

Очнувшись от сего чудного видения, больная почувствовала себя намного лучше и стала быстро поправляться. Доктора, лечившие ее, сначала объясняли это улучшение положения болящей только временным нервным подъемом сил, но затем, видя ее окончательное выздоровление, признали, что спасти бывшую на краю могилы больную могло только чудо. По выздоровлении своем исцелен­ная прямо из боль­ницы в сопровождении своего доктора приехала в Успен­ский со­бор, чтобы молит­венно возблагодарить святителя Ермогена за свое исцеление.

Настали юбилейные 1912—1913 гг., когда православные русские люди и мыслью, и чувством перенеслись в далекое прошлое — к ужасной смуте, пере­житой их предками 300 лет назад. Из туманной дали минувшего все яснее и яснее выступал величавый образ святителя Ермогена — истинного архи­пас­тыря, по завету Пастыреначальника Христа положившего душу свою за вручен­ную ему Господом паству. Созерцая в сумраке времен подвиги чистого житием святителя, неутомимого борца за сокровище Русской земли — Христову ве­ру, мудрого книжника, песнотворца, нищелюбца, богомольца и страдальца за ро­дину, ныне молитвен­ника и чудотворца, сыны Православной Русской Церкви, и среди них преимущественно жители Москвы, которым особенно близок первосвятитель, не могли не придти к сознанию, что «настало лето бла­го­приятное, приспел день светлого тор­жества для общецерковного испо­ведания святителя — мученика и чудотворца». Почитатели его памяти через Московского митрополита Макария обратились к Святейшему Синоду с ходатайством о причтении Святейшего Патриарха Ермогена к лику святых Божиих как великого молитвенника за Русь Православную. Предста­вив это ходатайство на благоустроение Святейшего Синода, митрополит Москов­ский приложил и книгу с записью проверенных исследованием чудесных знаме­ний у гробницы Святейшего Патриарха Ермогена.

«Святейший Синод, — говорит Деяние Святейшего Синода 14 апреля 1913 года, — рассмотрев во всей подробности и со всевозможным тщанием обстоятельства сего особо важного дела, нашел, что многочисленные случаи благодатной помощи по молитвам Святейшего Патриарха Ермогена не пред­ставляют никаких сомнений в своей достоверности и по свойству их принад­лежат к событиям, являющим чудодейственную силу Божию, ходатайством и заступлением святителя Ермогена изливаемую на тех, кои с верою и молитвою прибегают в своих душевных и телесных недугах к его благодатному предста­тельству. Посему Святейший Синод в полном убеждении в истинности и досто­верности таковых чудес, по молитвам святителя Ермогена совершающихся, воз­дав хвалу дивному и славному во святых Своих Господу Богу, присно благо­деющему твердой в праотеческом Православии Российской державе и ныне, в дни благословенного царствования Государя Императора Николая Александ­ровича, благоволившему явить прославлением сего великого иерарха Церкви Российской новое и великое знамение Своих благодеяний православному народу русскому, подносит Его Императорскому Величеству всеподданнейший доклад, в котором изложил следующее свое решение: 1) мученически скончавшегося Святейшего Всероссийского Патриарха Ермогена признать в лике святых, бла­годатью Божией прославленных, оставив всечестные останки его под спудом на месте их упокоения; 2) торжественное прославление святителя приурочить к воскресенью, 12 мая сего года, поручив сие совершить первенству­ющему члену Святейшего Синода преосвященному митрополиту Санкт-Петербургскому Владимиру совместно с преосвященным митрополитом Московским и другими постоянно прибывающими в Москве и нарочито для сего туда имеющими прибыть по своему желанию иерархами; 3) над местом погребения прослав­ляемого угодника Божия устроить особое надгробие и поставить над ним на­ходящийся вблизи места погребения святителя шатер, устроенный усер­дием и иждивением родоначальника царствовавшего ныне Дома царя Миха­ила Феодо­ровича Романова; 4) службу святителю Ермогену составить особую, а до вре­ме­ни составления таковой, после дня прославления памяти его, отправлять ему службу общую святи­телям, память же его праздновать как в день мученической кончины его — 17 февра­ля, так и в день торжественного прославления его — 12 мая; 5) на службах церковных при возглашении имени патриарха Ермо­гена именовать его святителем и 6) объявить о сем во всенародное известие от Свя­тейшего Синода.

На всеподданнейшем докладе о сем Святейшего Синода Государь Император в 4-й день сего апреля соизволил собственноручно начертать: “Прочел с чувством истинной радости”».

Ко дню торжественного прославления памяти святителя Ермогена в Москву начали стекаться богомольцы из разных мест Православной России. С раннего утра до позднего вечера народ шел, выстаивая продолжительную очередь в Успенский собор, который не мог вместить сразу всех желающих помолиться у гробницы патриарха. Почти безостановочно здесь служились панихиды по святителе Ермогене. Переполнено было народом и подземелье в Чудовом монастыре, под Михайловским собором — место кончины святого Ермогена. Подземелье обращено в храм во имя новопрославленного угодника Божия. Самое место заключения святого Ермогена находится в левой стороне от алтаря, в северо-восточном углу подземелья, и представляет собою маленькую комнатку с крошечным оконцем вверху, с желез­ной решеткой.

10 мая в 6 часов вечера с колокольни Ивана Великого, а за ним и во всех церквах Москвы начался благовест к последнему заупокойному бдению по Свя­тейшем Пат­риархе Ермогене. В Кремле не только Успенский собор, но и самая площадь около собора была переполнена богомольцами. Заупокойное всенощное бдение, «парастас», в соборе совершал первенствующий член Святейшего Синода митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Владимир в сослужении Макария, митрополита Московского и Коломенского, одного архиепископа, пяти епис­копов, с двадцатью архимандритами и соборным духовенством. Все священ­но- и церковнослужители были в белых облачениях. К началу богослужения в со­­бор прибыли Ее Императорское Высочество великая княгиня Елизавета Феодоровна, Его Высочество князь Иоанн Константинович, Обер-прокурор Свя­тейшего Синода В. К. Саблер и другие высокопоставленные лица. «Как только присутствующие в соборе, — пишет на страницах “Церковных Ведомостей” очевидец настоящего торжества, — услышали ектению об упокоении присно­памятного раба Божия Святейшего Патриарха Ермогена, трогательное чувство охватило многих... Приятно и сладостно было помолить­ся в последний раз о упо­коении души того, к которому — пройдет немного времени — будут при­бегать с молитвой, прося помощи и заступничества пред Богом».

В начале 17-й кафизмы духовенство вышло к гробнице патриарха Ермо­гена, покрытой бархатным покровом. Золоченый шатер, в котором находится гроб­ница, сиял огнями свечей и лампад. Все присутствующие в соборе, вслед за свя­щеннослужителями, зажгли находившиеся в руках свечи, а на колокольне Ивана Великого начался грустный погребальный перезвон. Кафизму читали соборные сакелларии — протоиереи; положенные на ней припевы трогательно исполнялись синодальным хором; канон читал протопресвитер собора
Н. А. Любимов. В конце всенощной, уже на исходе десятого часа вечера, про­тодиакон перед гробницей возгласил «вечную память Святейшему Патриарху Ермогену». Когда в ответ послышалось умилительное пение хора: «Вечная па­мять», то молившиеся не могли не почувство­вать того глубокого, особенного значения, какое имеет этот возглас по отношению к поминаемому великому святителю Православной Русской Церкви.

В Чудове монастыре — месте «обещания» и упокоения святителя Ермо­гена — заупокойное всенощное бдение совершал архиепископ Алексий (нас­тоятель Донского монастыря) в сослужении с одним епископом и несколькими архимандритами. В девять часов утра 11 мая в Успенском соборе, Алек­сеевском соборе Чудова монастыря и всех храмах Москвы начались последние заупокойные литургии, а вслед за ними — панихиды по Святейшем Ермогене.

В Успенском соборе литургию совершал митрополит Петроградский и Ладож­ский Владимир в сослужении Макария, митрополита Московского и Коломен­ского, трех архиепископов и трех епископов, десяти архимандритов и соборного духовен­ства. Богослужебные песнопения исполнял синодальный хор древним унисонным напевом, который раздавался в соборе и во дни служения в нем святого Ермогена. Молящиеся наполняли не только собор, но и обширные площади вокруг него и перед Чудовым монастырем. Во время запричастного стиха протопресвитер Н. А. Любимов произнес слово о том, как «народная вера в святость патриарха (Ермогена), возникшая еще среди его современников и беспрерывно проявляюща­яся в движении народных масс к гробнице его, приуготовила торжество и его церковного прославления». Свое слово пропо­ведник закончил таким проникновен­ным призывом, обращенным к слушателям: «Сегодня мы последний раз принесли Бескровную Жертву о упокоении души святителя; сейчас в последний раз мы многогрешные дерзаем принести свои недостойные молитвы о прощении грехов его вольных и невольных... По убеж­дению верующего сердца народного в эти последние минуты сопребыва­ния святителя с грешным миром человеческим он особенно бывает близким к это­му миру челове­ческому, особенно отзывчив на моления и вздохи верующего сердца молящихся... Припадите же днесь с верою и надеждою к гробнице Свя­тейшего Ермогена, излейте в слезной молитве все ваши скорби и печали, и Всемогущий Господь, молитвами угодника Своего, претворит эти скорби в радость велию, подобно тому, как и настоящее скорбное поминовение усоп­шего через несколько часов, Бог даст, пре­вратится в светлое торжество церков­ного прославления святителя Ермогена».

После литургии сонм святителей во главе с митрополитом Петроградским Влади­миром и многочисленный собор священнослужителей вышли к гробнице Святейшего Патриарха Ермогена для совершения панихиды. Панихида служилась полная с чтением 17-й кафизмы; сопровождалась она похоронным перезвоном. «Панихида эта, — по справедливому замечанию одного архипастыря, — скорее напоминала последование утрени Великой Субботы с ее торжественно величавым предчувствием близкого воскресения, чем поминовение покойника». Последний раз протодьякон произнес: «Во блаженном успении вечный покой подаждь, Госпо­ди, усопшему рабу Твоему Святейшему Патриарху Ермогену и сотвори ему вечную память». Последний раз под сводами древнего собора раздается ответное пение «вечной памяти» Святейшему Ермогену, чтобы смениться, и уже до скон­чания веков, пением: «Святителю отче Ермогене, моли Бога о нас».

Служба окончилась в час дня, а с двух часов в Кремле стал наблюдаться все усили­вающийся и усиливающийся прилив народа, который густыми вере­ницами стекал­ся на предстоящее великое торжество через Никольские и Троиц­кие ворота. В Успенском соборе заканчивались последние приготовления. Помост у гробницы покрыт красным сукном и коврами. К гробнице подвешены драго­ценные жертвованные лампады. Как звезды, они мерцают под позолоченной сенью шатра в опустевшем соборе. Перед самой всенощной протопресвитер освятил большую икону святителя Ермогена — вдохновенное произведение художника В. М. Васнецова. Икону поставили на носилках к правому клиросу; лик святителя на иконе закрыли покрывалом.

С четырех часов дня в Кремль двинулись с пением пасхального канона с разных концов Москвы многолюдные крестные ходы. В шесть часов вечера с колокольни Ивана Великого раздался благовест ко всенощному бдению. Успенский собор наполняется молящимися, среди которых находятся Ее Импера­торское Высочество великая княгиня Елизавета Феодоровна, Его Высочество князь Иоанн Константинович, Обер-прокурор Святейшего Синода В. К. Саблер и другие высокопоставленные особы Москвы и Петербурга. Со «славою» вступает в собор Блаженнейший Патриарх Антиохийский Григорий IV, которому Господь судил возглавить торже­ство церковного прославления Всероссийского Патриарха Ермогена. До полиелея всенощная совершалась исключительно воскресная.
На литию выходили Блажен­нейший Патриарх Григорий, два митропо­лита, пять архиепископов, один епископ, четырнадцать архимандритов во главе с на­мест­ником Троицкой лавры Товией, соборные протоиереи и пресвитеры. Возглас за литией «Услыши ны, Боже» произнес на греческом языке патриарх Григорий; следующую за возгласом молит­ву «Владыко многомилостиве» произнес митрополит Петроградский Владимир; молитву на благословение хлебов — митрополит Московский Макарий. Во время первой кафизмы начались при­готовления к главному моменту торжества: северной дверью из алтаря вышли соборные пресвитеры с запрестольной иконой Богоматери, хрустальными «Корсунскими крестами» и чудотворной Казанской иконой Богородицы, еще пред началом всенощной принесенной из Казанского собора в Успенский для участия в крестном ходе. Протодьякон вынес золотой предносный патриар­ший крест, украшенный драгоценными камнями. Вокруг Успенского собора
по сторонам пути крестного хода, усыпанного цветами, зеленью и свежей тра­­вой, стали рядами хоругвеносцы с хоругвями; тут же разместились ино­род­ные хоры. Вместо второй кафизмы протопресвитер собора о. Любимов прочел «житие иже во святых отца нашего Ермогена, патриарха Московского и всея России чудотворца». Чтение жития о. протопресвитер закончил призывом: «Вос­хвалим же Господа, дивного во святых Своих. Аминь». Тотчас хор запел: «Хвалите имя Господ­не». На Ивановской колокольне загудел Царь-колокол, откры­лись царские врата и из алтаря выступил, направляясь к гробнице пат­риарха Ермогена, сонм святите­лей и священнослужителей в нарочито приго­тов­ленных к торжеству белых парчовых облачениях с золотыми крестами: во главе — патриарх Антиохийский, два митрополита, шесть архиепископов, десять епископов; за ними следуют двадцать архимандритов, двадцать про­тоиереев, два игумена, иеромонахи, священники и иеродиаконы. Богомольцы зажгли находившиеся в руках свечи и собор озарился потоками света. Все свя­щен­нослужащие поместились на особом помосте перед ракою мощей свя­тителя Ермогена. По окончании «Хвалите...» патриарх сделал три земных поклона, снял покров и святительскую мантию с гробницы угодника Божия и зажег первую лампаду над нею; вторую зажег митрополит Владимир, третью — митрополит Макарий; остальные — дежурный сакелларий. Затем сонм священ­но­служителей, сотворив земное поклонение, громогласно и торжественно воспел: «Величаем тя, святителю отче Ермогене, и чтим святую память твою: ты бо молиши о нас Христа Бога нашего».

В то же время колокольный звон раздался по всей Москве, оповещая православных жителей столицы о совершившемся церковном прославлении Святейшего Патриар­ха Ермогена. Одновременно величание святителю запел и народ, наполнявший Кремль. Всех объединила высокая светлая радость. «Казалось, — по словам очевид­ца, — в эти торжественные минуты само небо соеди­нилось с землей и совместно торжествовало, воспевая победную песнь Про­мыслителю Богу и прославляя па­мять Его угодника». «Святые минуты, — говорит один из архипастырей-участников торжества, — когда целым сердцем чувствуешь себя сыном родной Руси Святой, верным чадом Церкви-Матери, когда сливаешься с этой Русью, живешь одной с ней жизнью, когда от всей души благодаришь Бога, что родился ты русским, православным и имеешь великое счастье быть таковым на веки».

Дважды повторил синодальный хор величание святителю вслед за священ­нослу­жителями, а потом начался крестный ход кругом собора. Среди хоругвей и других святынь высоко несли икону новопрославленного угодника Божия, а сзади нее — покров с гробницы, на котором святитель Ермоген изображен во весь рост в мантии и с посохом; несли в крестном ходе и икону сподвижника святителя Ермогена — преподобного Дионисия. Необычное по красоте и величию зрелище представляла собой соборная площадь в то время, когда из западных дверей Успенского собора выступил крестный ход. Храмы Кремля и среди них колокольня Ивана Великого сияли разноцветными электрическими огнями. На стене колокольни, над ее галереей ярко горела исполинская надпись: «Радуйся, священномучениче Ермогене, Российския земли великий заступниче!»

Сотни тысяч возженных свечей, как звезды, теплились в руках наполняв­шего Кремль народа; с радостным звоном колоколов всех храмов первопрес­тольной соединилось пение десятков тысяч богомольцев, в молитвенном вос­торге величавших вместе с священнослужителями угодника Божия святителя Ермогена. На всех четырех сторонах собора крестный ход останавливается. Сакелларий подает патри­арху крест; протодьякон, став против честного креста, возглашает: «Господу помо­лимся! Рцем вси»; священнослужители трижды поют: «Господи, помилуй». Патри­арх осеняет предстоящий народ крестом на все че­тыре стороны.

По возвращении крестного хода сонм священнослужителей снова окружает гроб­ницу святителя Ермогена. По «Благословен еси, Господи» и прокимне патриарх читает Евангелие на славянском языке. Затем следует пение пасхаль­ного канона, к которому было присоединено и чтение канона новояв­лен­ному угоднику Божию святителю Ермогену.

Как только крестный ход возвратился в Успенский собор, на кремлев­ских площа­дях началось под открытым небом совершение всенощных бдений:
на Се­натской площади, на Царской площади против Вознесенского монас­тыря, на той же пло­щади ближе к Ивановской колокольне. Совершались они на осо­бых помостах, окруженных хоругвями. На каждом из таких помостов имел­­ся аналой с иконой святителя Ермогена, убранной зеленью и живыми цве­тами. В исходе 11 часа окончилось всенощное бдение в Успенском соборе; всенощные же на площадях окончились позднее, потому что позднее и начались, уже после крестного хода. После этих всенощных богоносцы в сопровожде­нии многочисленного народа, шедшего с зажженными свечами и певшего пасхаль­ные гимны и величание святи­телю Ермогену, возвратились из Кремля к своим хра­мам. Всю ночь Кремль был переполнен народом, который по очереди допус­кался прикладываться к гробнице новоявленного угодника Божия в Успенском соборе, и после всенощной шло непрерывное служение соборным духовенством молебнов святителю. Такие же молебны всю ночь служились иноками москов­ских монастырей и на кремлевских площадях перед иконами святителя Ер­могена. Всю ночь не умолкало и пение пасхальных песнопений и величаний свя­ти­телю Ермогену богомольцами, собиравши­мися то там, то здесь в отдель­ные группы.

«В эту поистине светозарную, спасительную ночь было наблюдаемо и несколь­­ко случаев чудесных исцелений. К сожалению, за полной невозможностью по край­ней тесноте и многолюдству, исцеления эти, удостоверяемые показаниями очевид­цев, остались незарегистрированными с документальной точностью. Так, напри­мер, исцелился мальчик, по имени Николай Савельев, восьми лет. Он с двух лет был болен ногами. Два раза был на излечении в больнице; врачи признали туберкулез костей и, по их словам, не было надежды на выздоровление. Больной пришел в Успенский собор на костылях, усердно молился и, приложив­шись к раке святителя Ермогена, почувствовал облегчение в ногах и вышел из собора без костылей. Исцелился и другой расслабленный мальчик, шести лет, о чем было сделано очевидцами словесное заявление протопресвитеру Ус­пен­ского собора Н. А. Любимову и старосте собора. Мальчик с двух лет был болен полным расслаблением и не мог ходить; его принесли в собор на полотен­це. Когда его приложили к гробнице святителя, то больной встал на ноги и по­шел из собора сам, только подпираясь палочкой. Видя это знаменательное чудо, все окружающие исцеленного славили Бога и Его угодника и от умиления плакали».

В воскресенье 12 мая с самого рассвета снова закипела жизнь в Кремле: опять потянулись в Кремль паломники, и среди них, в чаянии милости Божией, больные, калеки и убогие. В 9 часов с колокольни Ивана Великого раздался бла­говест к литургии. В Успенский собор прибывают Ее Императорское Высо­чество великая княгиня Елизавета Феодоровна, Его Высочество князь Иоанн Константинович и высокопоставленные лица. В начале 10 часа со «славою» всту­пил в собор блаженнейший Григорий, патриарх Антиохийский. Патриарх облачается посреди собора в великолепное белое, шитое золотом, облачение, пожертвованное к настоящему дню Ее Императорским Высочеством великою княгиней Елизаветой Феодоровной. С патриархом литургию совершают: мит­ро­политы — Петроградский и Московский, три архиепископа, три епископа, двадцать архимандритов и протоие­реев. После запричастного стиха преосвящен­ный Анастасий, епископ Серпуховской, с большим воодушевлением произнес слово о святителе Ермогене как об истин­ном пастыре, по завету Пастыреначаль­ника Христа положившим душу за паству свою.

Торжественные литургии в это время святителями совершались и во всех других храмах Кремля. После литургии были отслужены молебны святителю Ермогену, а затем архипастыри, архимандриты, высшее белое духовенство, а также духовенство Китайского, Сретенского и Пречистенского сороков собра­лись к Успенскому собо­ру для участия в крестном ходе на Красную площадь. Около часа дня в Успенском соборе начался молебен. Во время пения тропаря свя­тителю Ермогену крестный ход при звоне колоколов всех московских церквей двинулся из Успенского собо­ра, продолжая молебен на пути. Среди святынь находились: предносный крест, хрустальные «Корсунские кресты», запрестольная икона Богоматери; икона Богоматери Казанская из Казанского собора, икона святителей Московских, икона преподобного Дионисия. Икону святителя Ермо­гена несли на высоких носилках хоругвеносцы Успенского собора — казалось, что икона сама собою тихо и плавно шествует по воздуху; вслед за иконой архи­мандриты несли покров, лежавший на раке мощей святителя, на котором он изображен во весь рост в мантии и с посохом.

В крестном ходе участвовало до двадцати архипастырей во главе с Ан­тиохийским патриархом и митрополитами Петроградским и Московским и до 400 священ­ников и 300 диаконов и псаломщиков. Все духовенство было в белых облачениях. Впереди духовенства шли до 200 хоругвеносцев с хоругвями; сзади, за патриархом, следовали: Ее Императорское Высочество великая княги­ня Елизавета Феодоровна, Его Высочество князь Иоанн Константинович, обер-про­курор Святейшего Синода, начальствующие лица и богомольцы, бывшие
в Успенском соборе. По левой стороне пути следования крестного хода были расположены шпалерами войска Московского военного округа со знаменами и музыкой; по правой находи­лись несметные толпы народа; богомольцами были заняты не только кремлевская площадь, но и вся противоположная Крем­лю набережная Москвы-реки: тысячи народа желали, хотя издали, принять участие в молитве. Как только показался крестный ход, войска брали «на-ка­раул», музыка играла «Коль славен», и десятки тысяч народа пели величание святителю, благоговейно и с умилением взирая на икону новоявленного угод­ника Божия; многие падали ниц пред иконою, многие с плачем взывали: «Свя­ти­телю отче Ермогене, моли Бога о нас!» У Вознесенского женского монас­тыря крестный ход был встречен с иконами, хоругвями и пением тропаря свя­тителю Ермогену. У Спасских ворот крестный ход останавливается, про­тодиакон говорит ектению, и патриарх осеняет наводнившие громадную пло­щадь тысячи народа честным крестом. Икону святителя Ермогена вносят
на Лоб­ное место; туда же выходит патриарх со святителями; священнослужи­тели встали двумя рядами до самых Никольских ворот. Патриарх прочел Еван­гелие на славянском языке и осенил народ на все четыре стороны «воздви­зальным» крестом. У Николь­ских ворот патриарх снова осеняет народ честным крестом. Синодальный хор поет тропарь святителю Ермогену. Через Никольские ворота и Сенатскую площадь крестный ход возвращается в Успенский собор. Святители снова окружают гроб­ницу угодника, и здесь заканчивается молебен. Молитву святому Ермогену в конце молебна с чувством глубокого умиления возгласил митрополит Петроградский Владимир. Во время величания святители и священнослужители прикладываются к гробнице новоявленного угодника Божия. Патриарх Антиохийский восходит на амвон, и богослужение заканчи­вается провозглашением многолетия, которое синодальный хор исполнил многоразличными напевами.

Так «исполнилось сердечное желание православных русских людей, удовлет­воренное на потребность их сердца, совершилось давно ожидаемое событие: еще раз разверзлось небо над Русью Православной и оттуда в сиянии славы небесной благословил родную землю ее великий печальник, страдалец за нее — Святей­ший Патриарх Ермоген, являя свое заступление в знамениях и чуде­сах многих».

В день церковного прославления святителя Ермогена Его Императорскому Величеству Государю Императору Николаю Александровичу была послана следую­щая всеподданнейшая телеграмма: «Ныне, в день прославления священно­му­ченика патриарха Ермогена, тысячи верных сынов Святой Церкви возносили усердные молитвы угоднику Божию, да дарует Господь его предстательством здравие и благополучие Вашему Императорскому Величеству, Их Величествам Государыням Императрицам, Наследнику Цесаревичу и всему Августейшему Семейству, да утверждаются мир и тишина на земле нашей, да умножают­ся люди твердые, подобно святителю Ермогену, в стоянии за веру и правду, в го­тов­ности положить душу свою за Православную Церковь, за венценос­ного Самодержавного Царя и за Святую Русь.

Патриарх Григорий, митрополит Владимир, митрополит Макарий, Влади­мир Саблер».

В ответ Обер-прокурором Святейшего Синода была получена следующая те­ле­грамма: «Поручаю вам передать Святейшему Патриарху Григорию, высоко­преосвященным Владимиру и Макарию, а также всем, помолившимся за Меня и Мою семью в день прославления священномученика Ермогена, Мою сердечную благо­дарность. Искренне сожалею, что не мог быть на прославлении. Николай».

Месяцеслов ЯнварьМесяцеслов ФевральМесяцеслов Март
Месяцеслов АпрельМесяцеслов МайМесяцеслов ИюньМесяцеслов Июль
Месяцеслов АвгустМесяцеслов СентябрьМесяцеслов Октябрь
Месяцеслов НоябрьМесяцеслов Декабрь
Жития святых АЖития святых БЖития святых ВЖития святых ГЖития святых ДЖития святых ЕЖития святых ЖЖития святых ЗЖития святых ИЖития святых КЖития святых ЛЖития святых М
Жития святых НЖития святых ОЖития святых ПЖития святых РЖития святых СЖития святых ТЖития святых УЖития святых ФЖития святых ХЖития святых ЦЖития святых Ч
Жития святых ШЖития святых ЩЖития святых ЭЖития святых ЮЖития святых Я

Официальный сайт Свято-Троицкого Ново-Голутвина монастыряРадио БлагоRambler's Top100Музей органической культурыВремя культуры
(c) 2005-2015. Фонд "Благо"